Геральдика Беларуси связана своим происхождением с несколькими течениями, которые после взаимоотражения и взаимопроникновения дали миру тот феномен, к которому растёт интерес не только узкого круга учёных, но и широкой общественности.
Причиной возникновения геральдики была, безусловно, необходимость подчеркнуть собственнические права ка определённую вещь, выделив её среди подобных, обозначить границы территории, на которой жил род или племя. На практике это приводило к необходимости применять определённые символы. При одинаковости функций даже в славянской среде они имели разные названия: гмерк, грань, знак, знамя, клеймо, кляйно, метка, рубеж, тамга, клеймо и т.д.
Эти символы изображали на вещах, флагах, они заменяли и подпись на документах, т. е. применялись во всех случаях, когда нужно было указать личность либо подчеркнуть собственнические права.
По мнению некоторых учёных, первичный знак — знак родовой собственности был, за редкими исключениями, изображением тотема — «прародителя» данного рода: тотем со временем схематизировался, потом «портился» (через добавление различных штрихов, крестиков и т.д. либо снятие определенных деталей, через использование младшими родами определённой части тотемного изображения — лапы, крыла, головы, клюва, челюстей, клыков и т.д.). В итоге с течением времени изображение тотема детализировалось и трансформировалось до неузнаваемости, а изменения условий жизни, в конце концов, стирали самую память о первообразе.
Богатым источником эмблематических символов, некоторые из которых стали позже гербами на просторах Беларуси — Великого Княжества Литовского, — Польши и Украины, были родовые знаки, сформированные под влиянием германских и скандинавских рун. (Руническая гипотеза, созданная более ста лет назад Франциском Пекосиньским, несмотря на острую критику тогда и позже, не была опровергнута столь доказательно, чтобы от неё можно было бы отмежеваться.)
Перенос культурных элементов от одного к другому народу непосредственно или через какую-то третью сторону есть явление совершенно естественное и сегодня. Как свидетельствуют этнографические параллели, некоторые народы иногда берут отдельные явления у соседей, но, как правило, при выборе ориентируются на то, чего у самых нет; например, у славян нет рунического письма, но правило было у германских и некоторых других народов. Это может объяснить появление у славян рунообразной символики. С определённой степенью вероятности к ней можно отнести изображения с вариациями стрелы и крестовых мотивов.
С другой стороны, надо обращать внимание на то, что в период распада родового образа жизни возникает большое разнообразие символов. Человек, набравшись смелости отказаться от знака-тотема, часто избирал своим знаком предмет быта, с которым он был тесно связан в обыденной жизни и от которого часто зависело его благополучие. Если учесть, что предметы быта были в основном очень похожими, особенно у народов на одной ступени развития форм хозяйствования и в примерно одинаковой географической среде, то становится понятным широкое распространение однотипных символов на больших просторах.
Эти геральдические обычаи были свойственны почти всем народам. Они продолжали существовать в определенных кругах нашего общества и тогда, когда белорусские земли оказались в сфере расширения геральдической традиции. В этот период наблюдается как приспособление и вливание местных символов в русло общеевропейского геральдического процесса, так и определенный антагонизм между старыми и новыми традициями.
Городельский привилей (1413 г.) закрепил позиции классической геральдики через приём в гербовые братства 47 семей крупных магнатов ВКЛ. Такое придание внесла новый поток в процессы герботворчества, хотя не могло существенно изменить общей картины, когда тысячи и сотни тысяч семей продолжали пользоваться своими «старасветскими» клеймами, постепенно редактируя их вид к очертаний гербов (добавляя щиты-терки, прыльбицы, короны, клейноты, намитки и т. д.). Хорошей иллюстрацией, показывающей определённый геральдический антагонизм в ВКЛ в начале XV века есть отрывок из летописи Быховца. В нём подаётся взгляд местного человека (автора) на заключение Городельской унии и на причины, которые вынудили на неё пойти. Одним из главных аргументов в пользу приёма польских гербов был Витовтов: «Ведзь жа калі карону (королевскую. — А. Т.) прынясуць, i вы іш за сім можаце лісты (привилеи на гербы. — А. Т.) назад адаслаці, а сваі старыя ўзяці». Таким образом шляхетско-гербовое братство Витовт и его соратники рассматривали лишь как временное средство для коронации, а это значит выхода к полному юридическому признанию и избавлению зависимости от Польши, в которую попала ВКЛ в результате Ягайловой Кревской унии (1385 г.).
Тот же автор летописи чуть выше приводит доказательства местное знати против Городельской унии: «… Ляхове не были шляхтой, но были люди простые, они не имели гербов своих и большими дары тому доходили от чехов… и шляхтой иx начинили и гербы свои от иx приняли, но мы шляхта старая, римская (…) не требуем жадных инных гербов новых, но держимся старых ссор, что нам предки заставили» (ПСРЛ, т. 32, стр. 153).
Оставляя на совести автора «римское» происхождение нашей шляхты, отметим, что упоминание о старых гербах совершенно верно. Это и есть именно те эмблемы-символы первичного слоя, которые были в широком обиходе во всех кругах тогдашнего общества и постепенно начинали становиться действительными гербами в магнатско-шляхетской среде.
Среди наиболее древних частных гербов, фигурирующих в летописях, отмечаются следующие: Китаурус (Кентавр), Роза, Колюмны, Урсын (от лат. ursus — «медведь»), а также Погоня (см. ПСРЛ, тт. 32, 35). Эти гербы сохранились на нашей территории в качестве как частных, так и государственных (погоня). Среди вышеописанных, Урсын встречается наиболее эпизодически. Нам кажется, что появление упоминаний о нем в так называемых «белорусско-литовских» летописях является результатом редакторской работы жмудских идеологов, которые стремились таким образом присоединить Жмудь через включение её земельного герба — медведя — в общее русло истории и геральдической традиции ВКЛ.
Что касается остальных упомянутых гербов, то они были широко известны в «кармазиновом» сословии1. Известный герб Колюмны, которым, по свидетельству Е. Длугоша, «Витовт клеймил своих коней», принадлежал в XVII веке и Лаврентию Федюшко, подстаростеу Брестскому.
Знаменитый герб Кентавра, которым пользовались Гольшанские и Гедройцы, был и в обиходе некоторых представителей мелкой шляхты. Сохранилось прошение 1887 года Мозырского уездного врача Фелициана Иосифа Дзержинского о приобщении к роду и издании удостоверений о дворянстве детям его родного брата — покойного Эдмунда (в том числе и «знаменитому» Феликсу Руфину) (Нац. архив, Ф. 319, воп. 2, д. 911, ст. 213). Этот документ засвидетельствован печатью просителя с изображением кентавра, но род Дзержинских официально пользовался гербом Самсона! Нам кажется, что это не просто случай, а скорее отражение особого дуализма символов, существовавшего в Беларуси ещё в XIX веке.
Если рецидивы этого явления встречались в конце XIX века, то в XV-XVI века они были обычными. Внутриполитические изменения в обществе, произошедшие с победой контрреформации, негативно сказались на сохранности гербов, происходивших из древних здешних клейн. Полностью они никогда не были вытеснены, часть из них даже была адаптирована и вошла в общую копилку гербов Речи Посполитой. К этим гербам относятся гербы Корсаков, Потеев и др. Однако большинство древних гербов-клейнов было вытеснено из обхода. Причина в том, что носители этой эмблематики — православные и протестанты, переходя в католическо-униатское исповедание, одновременно меняли и символический антураж. Представители шляхетского сословия, стремясь закрепиться в привилегированном состоянии, сознательно или подсознательно отказывались от старых «знамён» и переходили к новым.
Этот процесс усилился после присоединения к Российской империи. Петербургские власти в 70-80 годы XVIII века наладили пересмотр шляхетского достоинства и прав представителей «кармазинового» сословия. В суды подавались документы и свидетельства о шляхетском происхождении. Поэтому в судебных книгах этого периода можно часто встретить документы под названием «Актикация родовитости…», «Акт генеалогии…» и похожи.
Ещё более жёстко российские власти начали действовать во время восстания 1831 года, когда был издан указ (19.10.1831 г.), согласно которому лица, которые не сумели письменно доказать своё шляхетство, переводились в однодворцы или мещане. Разумеется, начались поиски письменных свидетельств, и здесь не последнюю роль сыграли работы геральдистов прошлых веков.
В начале XIX века уже существовала довольно многочисленная геральдическая польскоязычная литература, представленная работами Бартоша Папроцкого (XVI в.), Шимона Акольского, Альберта Виюка Кояловича (оба XVII в.), Каспера Несецкого, Войцеха Велядко (оба XVIII в.). Указанные и другие авторы были широко известны на территории бывшей Речи Посполитой, и к их работам как к последней инстанции начали активно обращаться, особенно те, кто не имел надёжных письменных документов.
Разумеется, находя там свои фамилии, они выбирали и гербы, которые на лежали другим носителям этих фамилий. Таким образом произошла широкая замена гербов у лиц, утверждённых в дворянстве российскими властями. Те же роды, что были переведены в однодворцы или мещане, вообще потеряли права как на «знамёна» первого слоя, так и на гербы. Рост образовательного уровня населения, упразднение сословного разделения сузили репрезентативно-«потребительские» функции герба, оставив ему уже в конце XIX века только декоративную роль. Но это не уменьшает значения герба, с одной стороны, как ценнейшего исторического источника, а с другой — как стержня в самоопределении и самоуважении личности, которой он достался волею истории.
Несмотря на такую судьбу, белорусская частная геральдика довольно богата. Если в Польше насчитывается около 200 гербов, то в Беларуси эту цифру можно удвоить либо утроить, частично и стоимостью слоя предыдущих гербов. Отметим для сравнения, что в Германии количество гербов превосходит двести тысяч.
Белорусское геральдически-эмблематическое наследие условно подразделяется на две основные группы. К первой относятся гербы с эмблемами, мотивированными самой природой. Соответственно с такой классификацией выделяются следующие подгруппы: антропоморфные, зооморфные, куда входят изображения представителей как реального, так и мифологического мира; фихоморфные гербы, на которых изобразились растения; гербы с изображениями небесных тел.
Вторая группа включает в себя изображения всего, что создано руками человека. Наиболее любимые символы этой группы — стрелы, мечи, кресты, подковы, предметы быта и т.д.
В чистом (отдельном) виде эмблематические изображения встречаются не очень часто. Как правило, эти гербы представляют собой сочетание двух (реже трёх или более) различных предметов либо абстрагированных символов.
Язык геральдики, благодаря её алогичности, аллегоричности и абстрагированности, будет рождать много версий объяснения, но навсегда останется закрытой для полной расшифровки. Легче представить общую картину развития этого феномена, чем дать расшифровку отдельных деталей.
Символ есть строго индивидуальный коммуникационный знак, который не может быть в таком сжатом виде отражён другими средствами (напр., письма). Он аккумулирует в себе элементы надисторические, не подлежащие изменениям в хронологическом пространстве. Эмблематически-геральдическая символика при значительной консервативности также претерпевала изменения. На эти процессы влияло, наряду с индивидуальными добродетелями владельца, также и среда, в которой он находился, христианская идеология, культурный и образовательный ценз, наконец, жизненный путь личности и т.д. В определённой степени модифицировался не только внешний вид герба, но и аллегорический смысл эмблемы. Коммуникационные функции герба заключаются не только в наличии определённой эмблемы, но и на цветах — как эмблемы, так и поля герба. Кроме этого, форма терку, прылбицы, клейнота и других деталей также несут определённый пласт информации о владельце. Ключом для понимания этого языка может быть стремление обладателя герба, с одной стороны, выделить себя из ряда себе подобных через подчёркивание своих индивидуальных физических и психологических достоинств (возможно, чисто воображаемых), с другой — очертить свою принадлежность к определённому более или менее замкнутой среды.
К изучению геральдического наследия нельзя подходить поверхностно. Геральдисты XVI-XVIII веков зафиксировали большое количество современных им гербов, но, не понимая языка средневековой символики и часто желая угодить владельцам гербов, начали объяснять генезу гербов различными легендами и баснями. Это обстоятельство вынуждает сегодняшних исследователей относиться к их сведениям очень осмотрительно.
Кроме частной, мы имеем очень богатые и интересные слои земельной, городской, цеховой и конфессиональной геральдики. Но это — тема отдельного разговора.
1. Так иногда называлось привилегированное сословие — шляхта — за кармазиновый (красный с уклоном в малиновый либо темно-вишнёвый) цвет одежды. Другим сословиям не разрешалось использовать этот цвет в одежде. Интересно отметить, что, когда дворянство какого-либо лица вызывало сомнение, говорили — «неопределённый кармазин».
Анатолий Титов
Часопiс «Спадчына». 1995. №3. С. 18-26.
© Флегентов А.Г., перевод на русский язык, 2026