(Продолжение. Начало в №1, 2001 г.)
Однако, судя по реконструкции рисунка к другому привилею, браславскому, авторами другой такой же реконструкции за изображение «золотого солнца» было принято нечто совсем иное, имеющее отношение вовсе не к солярной символике. С солнечным диском они спутали, по всей видимости, испускающее лучи облако, в котором и помещён сам треугольник с «оком Божьим». По-видимому, мы имеем здесь дело с одним специфическим вариантом символического изображения божественного всезнания и всевидения, или же Промысла Божия, Проведения. Данным вариантом как раз и предусматривалось изображение «ока Божия» в треугольнике именно с облаком, от которого исходят лучи (рис. 7)1.
Семантика «глазчатого» треугольника на рисунке к привилею Браславу вполне очевидна, ведь это общеизвестный христианский символ Святой Троицы. Но другой рисунок, из такого же привилея Геранёнам, был даже оставлен А.К. Титовым все классификации «в связи с непонятностью символики»2. К сожалению, от его внимания ускользнуло, что изображение пылающего сердца, пронзённого мечом, принадлежит, по-видимому, к основному фонду католической эмблематики. «В высоком средневековье, — пишет, например Г. Бидерман, оно (сердце)… стилизовалось, приобретая далёкую от реальности грудеобразную форму, и ставилось во взаимосвязь как с земной, так и с мистической любовью (в этом случае случае — в качестве мистического алтаря, на котором огнём Святого Духа и водятся плотские влечения). Сердце, пронзённое стрелой, — символ человеколюбивого, принявшего во имя людей свои муки Спасителя… (праздник Сердца Христова отмечается у католиков с 1765 года по пятницам и воскресеньям после Положения во гроб). Сердце Девы3 Марии… также изображается одним или семью мечами». Геранёнское пронзённое сердце, — безусловно, символ или Mater Dei (рис.8), или самого Jesus Cristi, — на рисунке из привилея 1792 года также «грудеобразное» по форме.
В отличие от геранёнского, рисунок из привилея для Острыны (с двухэтажной башней под остроугольной крышею, на которой — вооружённая палашом рука), казалось бы, разгадки вовсе и не требовал. Он был отнесён к «гербам с оборонительной символикой». Внешне это представляется вполне логичным. Ведь и в данном случае вооружённая рука может рассматриваться, по аналогии с мстиславским гербом XVII века, как так называемая малая Погоня, а башня — как аналог изображённых «столпов»-донжонов в ещё более ранних гербах «архитектурной» группы, например Бреста, Высокого, Каменца. Подобной оборонительной башни в Острыне, кажется, не существовало никогда. Но. как считает А.К. Титов, в изображениях подобных сооружений на гербах материализована сама идея города, как укреплённого места4.
Но был ли этот мотив единственным? В католических литаниях Деву Марию называют также и «башней Давидовой», и «башней из слоновой кости» (рис 9). Когда в христианском искусстве башня изображалась в качестве символа, то символ этот означал, по крайней мере — иногда, твердыню, защищающую верующих от натиска адских сил. «Прочной крепостью» именовал Господа Бога Лютер — кстати, в полном соответствии с Библией, где говорится: «Благословен Господь… милость моя и ограждение моё, прибежище моё и Избавитель мой». Как символ именно Божьей мудрости и божественной правды в Библии упоминается меч. Поэтому сравнение палаша на рисунке к привилею 1792 года для Острыны с мечом из герба Мстиславля 1634 года представляется вполне уместным. Ведь в этом гербе рука в доспехах выходит из облака: следовательно, меч, который она сжимает, именно меч Господен5.
Итак, если всё это учесть, то острынскую эмблему следует сопоставить с борисовской. Ведь рисунок из привилея Борисову тоже аллегорический, хотя и в меньшей степени. Фигура Апостола Петра говорит довольно ясно, что запертые его ключами башенные врата здесь, наверное, вовсе не городские. Это символический вход в Эдем, а не в Борисов — несмотря на отмеченный А.К. Титовым эпизод из истории этого города, который в 1772-1793 годы был пограничным.
Наоборот, на рисунке к привилею короля Станислава-Августа Привалке вместо рая представлены ад и даже сам дьявол (в нашей городской геральдике — единственный случай!), с которым борется Архангел Михаил. Кроме того, образы ещё одного Архангела — Гавриила, а также Святого Юрия и Святого Стефана, были внедрены в геральдику городов Беларуси также благодаря привилеям 1972 года, соответственно, для Шерешева, Угорья и Радошковичей.
Из остальных старинных сюжетов к клерикальным не причислялся, кажется, ни один, даже из привилея Цирину. И это объяснимо, ведь аналогичный ему гродненский герб XVI века тоже отнесён не к религиозным, а к «функциональным», а именно к разряду гербов с «торгово-хозяйственными мотивами». А.К. Титов ссылавшись на высокий процент оленьих костей в археологических материалах из раскопок Гродно древнерусской эпохи, утверждает, что здесь на выбор гербовой эмблемы оказала влияние основная охотничья дичь региона. Тем не менее, этот гродненский олень с золотым крестом между рогами был назван им именно «оденем святого Губерта»6. Последнее. кстати, не более чем допущение, ведь повествование о чудесном явлении сияющего креста в рогах преследуемого охотниками оленя содержит житие не только Святого Губерта, но также и Святого Евстафия. Олень с крестом был атрибутом обоих католических святых, так что неизвестно, с которым из них точно были связаны как гродненская, так и циринская гербовые эмблемы (рис. 10)7. В христианской традиции получило своё дальнейшее развитие древнегерманское народное поверье о том, что олень будто бы изгоняет и даже истребляет змей, которых якобы отпугивает даже жжёный рог. «В христианской иконографии, говорит Дж. Трессидер, — топчущий змею олень — эмблема уничтожения Зла. а в Библии встречается аналогия между оленем, жаждущим воды, и человеческой душой, жаждущей Бога. Эти сравнения стали причиной того. что самец оленя часто символизирует набожность. Именно с этим значением оленя изображают на крестильных уцпелях, а также в религиозной живописи — пьющим у подножия креста»8.
Золотого креста между рогами, в отличие от циринского оленя, изображённый на рисунке в привилее Городной «лось», а фактически такой же олень, лишён. Не имеет он и золотой короны — на на шее, как серебряный олень в гербе Люблинского воеводства, ни на своих, скорее всего, лосиных рогах «в натуральном цвете», как «оленья» голова в гербе Митавы (совр. Елгава). Зато у него рога были золотыми — как и в гербе Ростова Великого: «белый олень, каково сделал Санти. рога и копыта жёлтые, под ним земля зелёная; поле красное»9. Такой волшебный «олень — золотые рога» — не только российский сказочный персонаж. Издревле в мифилогии индоевропейских народов фигурирует образ небесного, или солнечного оленя, связанного с богом солнца типа античного Феба. При этом эквивалентом такого оленя в ряде мифов выступает лось, тоже небесный житель, что подтверждается и старорусским названием Большой Медведицы — «лось»10. Как известно. христианство ассимилировало множество языческих элементов, в том числе и крест, древний символ солнца. «Солнечный олень», христианской традицией также вполне освоенный, мог играть свою символическую роль и без креста между рогами. Вера в чудодейственную силу самих этих рогов, способных, якобы, сгорев, отпугивать змей, была распространена в средневековой Западной Европе. Эмблема «оленьи рога» в европейской геральдике представлена довольно широко; она была, в частности, ив королевском гербе Вюртемберга11. Получается, что все три оленя, представленные в нашей исторической городской геральдике, обладают примерно одинаковой изначальной семантикой.
На изображении в привелее для Волпы также предлагается видеть всего лишь одного из представителей местной фауны. Пытаясь объяснить дарование Волпе такого символа. А.К. Титов сослался только на то, что «древние пущи Беларуси славились многочисленными зверями, в том числе и бобровыми гонами»12. Но, если не приводится свидетельств о проживании в этом местечке также и «бобровников», для которых обслуживание этих гонов было официальной феодальной повинностью, то какие именно «занятия жителей» мог иллюстрировать этот символ? Разве что противозаконные? Но такое браконьерство в Речи Посполитой сурово преследовалось. Даже после почти полного исчезновения этого ценного зверя к концу XIX века ещё, как воспоминание, поговорка: «Калi заб’еш бабра, не будзеш мець дабра». «Пословица, — гласит комментарий её издателя, — старинная, напоминающая времена, когда бобры водились в Беларуси и когда за убиением бобра на чужой земле заводились сильные процессы. «Забiць бабра» — значит проиграть дело»13.
Дело с волпянским гербом обстояло, видими, иначе.Скорее всего, символизировал он вовсе не бобровые гоны. Чтобы расшифровать эту очередную аллегорию, нужно, кажется, учесть следующее. Как было уже сказано, среди эмблем XVIII века имелась одна, называвшаяся «Бобр, грызущий дерево». Смысл её: «… Продолжая, перегрызёт. Терпение всё преодолевает». К этой мирской аллегории была, наверное, близка также и более ранняя, клериканская, ведь бобр в католической традиции служил символом аскетизма14, который практиковался, однако, далеко не всеми монахами. «В прежние времена, — писал А.В. Федюшин, — в католических странах Западной Европы мясо бобра составляло одно из из самых изысканных праздничных меню». Чтобы лакомиться бобровыми хвостами также и в постные дни, клирики даже официально объявили этого ведущего о полуводное существование грызуна… рыбой15. Итак, Волпа, скорее всего, получила символ, в котором был зашифрован призыв к труду, упорному и смиренному.
В отличие от случая с Волпою, применительно к рисунку в привелее Радуни для её «гербового животного» вообще трудно предположить сколько-нибудь серьёзное промысловое значение. Это рак (в оригинале, кстати, лишённый усов) и притом красный, или, точнее, «червлёный (как варёный)»16. Впрочем, европейский рисовальщик, выбирая цвет, мог попросту учесть, что городской герб с чёрным раком в Речи Посполитой имеется ещё с XVI века, у Воина в польской Мазовии. В Беларуси же для придания этому членистоногому гербового статуса отсутствовали, скорее всего, не только «торгово-хозяйственные», но и идеологические мотивы. Ведь белорусский фольклор демонстрирует скорее отрицательное отношение к этому персонажу. В частности, существуют даже несколько преданий примерно одинаков: при массовой раздаче органов зрения живым тварям рак дерзнул оскорбить самого Творца, за что и был им наказан17. Но трактовка этого образа в богословской схоластике католической Европы были совсем иной — положительной. Рак благодаря периодической смене своего панциря, служил в ней намёком на «сбрасывание с себя ветхого Адама», то есть на воскресение из мёртвых18. Получается, что в виде королевского дара наша Радунь получила заодно также и отвечавший правилу классической эмблематики Италии XVI века символ: «не настолько ясный, чтобы любая чернь мотив его разгадать»19.
Итак, осталось ещё два рисунка — из привилеев Ошмянам и Перебродью. В классификации А.К. Титова они отделены от остальных двенадцати, рассмотренных выше и, в отличие от них, включены им в особую группу «искусственных». Там же подчёркнут их «пропагандистский характер» — из-за наличия девизов с явно политическим смыслом20. Так, на рисунке из привилея Перебродью под «горчичной хоругвью» с вензелем Станислава-Августа Понятовского — комментарий: «Sztandar Wolnosci у Jednosci»; в рисунке из привилея Ошмянам уже не польская, а латинская надпись — «Memoria Stanislai Augusti. 1792».
Последний король Речи Посполитой имел родовым гербом красного тельца; такой же телец представлен и в гербе, дарованном им Ошмянам. А.К. Титовым это было отмечено в качестве исключительного для белорусской геральдики случая, когда королевским герб стал одним из элементов городского. Следует отметить, однако, что в тогдашней геральдике Речи Посполитой последних лет её существования этот ошмянский телёнок был, видимо, лишь повторением шяуляйского. Вообще, герб литовского Шяуляя 1791 года (рис. 11) в определённой степени может считаться даже прототипом пожалованного год спустя белорусским Ошмянам. Ведь кроме тельца, в нём представлена, в частности, та же мемориальная надпись в честь последнего польского короля — «Memoria Stanislai Augusti». А «око Божьне» из этого же шяуляйского герба предшествовало таковому в браславском, также пожалованном годом позже21.
Вернёмся, впрочем, к гербу Ошмян. Второй его элемент, так называемый тарк (у А.К. Титова — золотой, а в привелее — стальной с золотой оковкой), истолковывается этим автором как символ защиты прав граждан. А третий, весы, как символ справедливости, — по-видимому, по аналогии со шкловским гербом 1762 года, в поле которого, на магистратской печати, была соответствующая латинская надпись: «Justitia»22. Но ведь значение «Stateram ne transsilias» — «будь непоколебим в правосудии» вновь заклепляется за весами лишь в эпоху Ренессанса, когда они опять стали изображаться как атрибут языческой богини Фемиды23. Конечно, вопреки католической доктрине, согласно которой весы — эмблема истинного, высшего правосудия и даже символ самого Судии мира на Страшном суде. Поэтому один из участников грядущего суда, Архангел Михаил, обязанностью которого является непосредственное «взвешивание» душ, и изображался с весами в руке24, как, например, в гербе Новогрудка 1595 года.
Однако и в шкловском, и в ошмянском гербах, рука, держащая весы, принадлежит, во всяком случае, не Фемиде. Ведь она в обоих этих случаях выходит из облака, так что все изображение в целом должно быть идеограммою именно высшего Судии или его Суда. Получается, что даже ошмянский герб имеет некую клериканскую окраску, несмотря на свой сугубо мирской девиз и персональный адрес… Впрочем, и телец был символом не только Понятовских. Жертвенную Христову чистоту чаще символизировал агнец, но иногда также и телец25.
Итак, кажется, можно подвести итоги этому подробному рассмотрению. Рассматривать гербы (а, точнее, эмблемы, из привелеев 1972 года Станислава-Августа Понятовского) как достижение многовекового развития белорусской национальной геральдики, очевидно, невозможно. Неизвестный мастер, их рисовавший, был в речи Посполитой, скорее всего, иностранцем, приехавшим из Западной Европы. Стиль рокайль, в котором он эти эмблемы и изобразил, достиг своего наивысшего развития во Франции. как раз накануне революции. Однако, несмотря на такую стилистическую узнаваемость, сюжетно эти эмблемы резко отличны от французской живописи конца XVIII века, находившейся под сильным влиянием французского Просвещения с его яркой антиклерикальной направленностью. В похожей художественной форме здесь было воплощено совершенно иное идейное содержание. В тогдашней Франции. революционной и якобинской, влияние церкви на общественную жизнь, особенно городскую. было практически нулевым. И в том же 1792 году именно священные изображения были сделаны официальными символами целого ряда городов и местечек Беларуси. Даже, так сказать, прямое представительство святых в белорусской городской геральдике благодаря привилеям Станислава-Августа Понятовского увеличилось на треть: к десяти ранее существовавшим гербам с их изображением добавилось ещё пять. Кроме того, в 1972 году были введены в качестве городских явно религиозные эмблемы — Ока Божьего, Сердца Христова, Башни Давидовой, Святого Креста между оленьими рогами. Из остальных также чуть ли не все могли иметь неявный религиозный смысл, будучи идентичными церковным эмблемам высшего Судии или его Суда, жертвенной чистоты Христовой, «сбрасывания ветхого Адама», монашеского аскетизма.
Соответствующая церковная символика, надо подчеркнуть, была символикой именно католической. Ведь, к примеру, лилия в руке Святого Гавриила на рисунке из привилея для Шерешева как символ соединения с небом, с Богом26 в православных изображениях этого Архангела не встречается никогда. Отсутствуя в православной изографии, в католической, однако, представлен и символ мученичества, пальмовая ветвь, — например, у Святого Стефана из привилея Радошковичам. Правда, если судить по городской гербовой печати Бобра 1735 года27, с такими же пальмовыми ветвями в руках были изображены также Святые Борис и Глеб. Но ведь видно также, что увенчаны они коронами Святого Казимира. Такой стиль изображения этих святых, изначально православных, но почитавшихся потом также и униатской церковью, может указывать на время создания герба для Бобра. Он появился, наверное, после 1720 года, после известных решений Замойского собора об унификации униатской и католической обрядности по образу костёла. Судя по материалам городской геральдики Беларуси, этот курс на окатоличивание последовательно проводился вплоть до самого конца существования Речи Посполитой. Призыв к «Wolnosci y Jednosci» в гербе белорусскому Перебродью (из всех дарованных нашим городам в 1792 году единственному безусловно светскому) означал на практике призыв к её сохранению. Естественно, под контролем политическим — польской и ополяченной аристократии и идеологическим — римско-католического духовенства.
1. Похлебкин В.В. Словарь международной символики и эмблематики. М.: Международные отношения. 1995. С. 286.
2. Цiтоў А. Гарадская геральдыка Беларусi. Мн.: Полымя. 1989. С.39.
3. Бидерман Г. Энциклопедия символов / Пер. с нем. М.: Республика, 1996. С. 241.
4. Цiтоў А. Гарадская геральдыка Беларусi. С. 21; Цiтоў А. Геральдыка беларускiх местаў (XVI — пачатак XX ст.). Мн.: Полымя, 1998. С. 64, 200.
5. Бидерман Г. Указ. соч. С. 222.
6. Цiтоў А. Гарадская геральдыка Беларусi. С. 17, 21, 25; Цiтоў А. Геральдыка беларускiх местаў. С. 81.
7. Бидерман Г. Указ. соч. С. 186-187.
8. Трессидер Дж. Словарь символов / Пер. с анг. С. Палько. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999. С. 250.
9. Materialy do polskiego herbarza samorzadowego. Zeszyt l. / Pod redakcja H. Seroki, K. Skupienskiego. Lublin. 1995. S. 33. Tabl. 1; Винклер фон П.П. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи, внесенные в полное Собрание законов. Репринтовое воспроизведение издания 1899 года. Спб.: Планета, 1990. С. XV, 93.
10. Бессонова С.С. Религиозные представления скифов. Киев: Наукова Думка. 1983. С. 117-118; Бонгард-Левин Г.М., Грантовский Э.А. От Скифов до Индии. М.: Мысль. 1983. С. 104-107.
11. Chrzanski J. Tablice odmian herbowych Chrzanskiego. Wydal Juliusz U.R. Ostrowski. Warszawa. 1909. Tabl. XX; Арсеньев Ю.В. геральдика. Лекции, читанные в Московском Археологическом Институте в 1907/08 году. М.: 1908.С. 174; лукомский В.К., Типольт Н.А. Русская геральдика. Руководство к составлению и описанию гербов. Петроград; 1915 С. 31, Табл. IX: 17; Mochatschek Н. Unterhaltsame Wappenkunde. Вerlin. Verlag Neues Leben, 1981. S. 103.
12. Цітоў А. Гарадская геральдыка Беларусi С. 34; Цiтоў А. Геральдыка беларускіх местаў. С. 81.
13. Сборник белорусских пословиц, составленный И.И. Носовичем. Сборник отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. Т. XII. № 2. СПб. 1874. С. 64.
14. Трессидер Дж. Указ. соч. С. 26.
15. Федюшин А.В. Речной бобр. М.: Редакционно-издательский отдел Главпушнины Народного комиссариата внешней торговли, 1935 С 271.
16. Арсеньев Ю.В. Указ. соч. С. 180.
17. Легенды і паданні. Мн.: Навука і тэхніка, 1983. С. 70. № 72-73.
18. Бидерман Г. Указ. соч. С. 221.
19. Эмблемы и символы. 2-е, испр. и доп. изд. с оригинальными гравюрами 1811 г. Вступ. ст. и коммент. А.Е. Махова. М.: Интрада, 2000. С. 10.
20. Цiтоў А. Геральдыка беларускіх местаў. С. 71.
21. Rimša Е. Lietuvos didžiosios kunigaikštystės miestų antspaudai. Vilnius: Zara, 1999. S. 528.
22. Цiтоў А. Геральдыка беларускіх местаў. С. 67,109.
23. Эмблемы и символы. С. 132-133. № 247.
24 Бидерман Г. Указ. соч. С. 39; Бауэр В., Дюмотц И., Головин С. Энциклопедия символов / Пер. с нем. М.: КРОН-ПРЕСС, 1998. С. 193. Трессидер Дж. Указ. соч. С. 38.
25. Там же. С. 367.
26 Бауэр В. и др. Указ. соч. С. 193.
27. Цiтоў А. Гарадская геральдыка Беларусi С. 64; Rimša Е. Lietuvos didžiosios kunigaikštystės miestų antspaudai. S. 183.
Сергей Рассадин, начальник Государственной геральдической службы, доктор исторических наук
Архивы и делопроизводство, №2, 2001